This page has been robot translated, sorry for typos if any. Original content here.

My Blog: jokes funny jokes


Monologue of the wife of the deceased at the extinguishing of the Chernobyl nuclear power station firefighter.
<< I do not know what to tell ... About death or about love? Or is it the same thing ... About what? ... We recently got married. They also walked along the street and held hands, even if they went to the store ... I told him: "I love you." But I still did not know how I loved him ... I did not imagine ... We lived in the hostel of the fire department, where he served. On the second floor. And there are three more young families, one kitchen at all. And downstairs, there were cars on the first floor. Red fire trucks. It was his office. I always know where he is, what's wrong with him? In the middle of the night I hear a noise. Looked out the window. He saw me: "Close the window and go to bed. The station is on fire. I'll be here soon >>. I did not see the explosion myself. Only the flame. Everything seemed to shine ... The whole sky ... A high flame. Soot. The heat is terrible. And it's all there and not. Soot from the fact that the bitumen burned, the roof of the station was flooded with bitumen. Went, then remembered how to pitch. They brought down the flames. They dumped burning graphite with their feet ... They left without tarpaulin costumes, as they were in some shirts, and left. They were not warned, they were summoned to an ordinary fire ... Four hours ... Five hours ... Six ... At six we were going to go to his parents. Plant potatoes. From the town of Pripyat to the village of Sperezhye, where his parents lived, forty kilometers away. Sow, plow ... His favorite work ... Mother often recalled how they did not want to let him go to the city with his father, they even built a new house. We were taken into the army. He served in Moscow in the fire brigade, and when he returned: only to firefighters! He did not admit anything else. (Silence) Sometimes I hear his voice ... Alive ... Even the photos do not act on me like a voice. But he never calls me ... And in a dream ... This I call him ... Seven hours ... At seven o'clock I was told that he was in the hospital. I ran, but the police were already ringing around the hospital, they did not let anyone in. Some ambulances came in. The militiamen shouted: the cars go off scale, do not approach. I was not the only one, all the wives came running, everyone who had husbands on the station that night. I rushed to look for my acquaintance, she worked as a doctor in this hospital. She grabbed her by the robe as she got out of the car: "Miss me!" - "I can not! It's bad with him. With them all are bad >>. I hold her: << Just look >>. "Okay," he says, "then run. For fifteen to twenty minutes >>. I saw him ... All swollen, swollen ... There is almost no eye ... << We need milk. A lot of milk! - a friend told me. "That they drink at least three liters." "But he does not drink milk." - << Will be drinking now >>. Many liters >> doctors, nurses, especially the nurses of this hospital will get sick after a while ... They will die ... But then no one knew ... At 10 o'clock in the morning the operator Shishenok died ... He died first ... In the first day ... We found out that under the ruins there was the second one - Valera Khademchuk. So he did not get it. Concreted. But we still did not know that they are all the first ... I ask: "Vassenka, what to do?" - "Leave here!" Leave! You will have a child >>. And I'm pregnant. But how can I leave him? Asks: "Go away! child >> Save the child! >> - << First I must bring you milk, and then decide >>. My friend Tanya Kibenok comes running ... Her husband is in the same room ... Her father is with her, he is by car. We sit down and go to the nearest village for milk. Somewhere three kilometers outside the city ... We buy a lot of three-liter cans of milk ... Six - to be enough for everyone ... But from the milk they vomited terribly ... All the time they lost consciousness, they were put a dropper. Doctors for some reason insisted that they were poisoned by gases, no one talked about radiation. And the city was filled with military equipment, blocked all roads ... The trains, trains stopped ... I washed the streets with some white powder ... I was worried, how could I get to the village tomorrow to buy him fresh milk? Nobody talked about radiation ... Only the military went to the respirators ... The townspeople carried bread from the shops, open cakes with buns ... Cakes lay on the trays ... In the evening they did not miss the hospital ... The sea of ​​people around ... I stood in front of his window, he came up and shouted something to me. So desperate! Someone in the crowd heard: they were taken to Moscow at night. Wives have lost all in one heap. We decided: we will go with them. Let us go to our husbands! You have no right! Beating and scratching. The soldiers were already standing soldiers, we were repelled. Then the doctor came out and confirmed that they would fly by plane to Moscow, but we need to bring them clothes - the one in which they were at the station, burnt. The buses did not go any more, and we ran through the whole city. They ran with their bags, and the plane had already flown away ... We were specially deceived ... So that we would not cry, we would not cry ... Night ... On one side of the street there are buses, hundreds of buses (already preparing the city for evacuation) the other side - hundreds of fire engines. Chased from everywhere. The whole street is in white foam ... We follow it ... We swear and weep ... It was announced on the radio that the city might be evacuated for three to five days, take warm clothes and sports braces with you, live in forests. In tents. People even rejoiced: on nature! First of May. Unusually. They were preparing shish kebabs for the journey ... They took guitars, tape recorders ... Only those whose husbands were injured were crying. I do not remember the road ... As if I woke up when I saw his mother: "Mama, Vasya in Moscow! They took us away with a special plane! >> But we vandalized the garden (and a week later the village was evacuated!) Who knew? Who then knew this? By the evening I vomited. I am six months pregnant. To me it's so bad ... At night I dream that he calls me while he was alive, he called me in a dream: "Lucy! Lucy! >> And when he died, he never called. Not once ... (Crying.) I get up in the morning with the thought that I'll go to Moscow. Sam ... << Where are you? >> - Mother cries. We also collected our father. He withdrew money from the savings book that they had. All the money. I do not remember the road ... The road again fell out of memory ... In Moscow, the first policeman was asked which hospital Chernobyl firefighters are in, and he told us, I was even surprised because we were frightened: state secrets, top secret. The sixth hospital is on << Schukinskaya >> ... This hospital, a special radiological hospital, was not allowed without permits. I gave money to the watchman, and then she says: "Go." Someone again asked, prayed ... And now I sit in the office at the head of the radiological department - Angelina Vasilievna Guskova. Then I still did not know her name, did not remember anything ... I only knew that I should see him ... She immediately asked me: - Do you have children? How do I admit ?! And I already understand that I need to hide my pregnancy. He will not let him go! It's good that I'm thin, I do not notice anything about me. - There is. - I answer. - How many? I think: "I must say that two. If one - still does not open >>. - A boy and a girl. "Once or twice, I probably will not have to give birth again." Now listen: the central nervous system is completely affected, the bone marrow is completely struck ... << Well, okay, I think - it will become a bit nervous >>. "And listen: if you pay, I'll send you right away." You can not hug and kiss. Close to not approach. I'll give you half an hour. But I knew that I would not leave this place. If I leave, then with him. I swore to myself! I go ... They sit on the bed, play cards and laugh. - Vasya! they shouted to him. Turns: - Oh, brothers, I'm lost! And here I found it! It's funny, his pajamas are forty-eight, and he has fifty-two. Short sleeves, short panties. But the tumor from the face has already gone ... They poured some solution ... - And why are you suddenly missing? - I'm asking. And he wants to hug me. "Sit down," the doctor does not let him see me. "There's nothing to embrace." We somehow turned it into a joke. And here everyone has already fled, and from other chambers too. All ours. From Pripyat. They were brought by the same twenty-eight people by plane. What is there? What is there in our city. I reply that the evacuation has begun, the entire city is taken away for three or five days. The boys are silent, and there were two women there, one of them, on duty on the day of the accident, was on duty, and she cried: "My God! My children are there. What about them? I wanted to be alone with him, well, let it be one minute. The guys felt it, and each came up with some reason, and they went out into the corridor. Then I hugged him and kissed him. He moved away. "Do not sit next to me." Take the high chair. "Yes, all this is stupid," I said, waving my hand. "Did you see where the explosion happened?" What is there? You were the first to get there ... - Most likely, this is wrecking. Someone specially arranged. All our guys are of this opinion. Then they said so. Thought. The next day, when I arrived, they were already lying one by one, each in a separate ward. They were categorically forbidden to go out into the corridor. Communicate with each other. They were taped through the wall ... Point-dash, dot-dash ... Doctors explained this by the fact that each organism reacts differently to radiation doses, and what one can withstand, the other can not do. Where they lay, even the walls went off scale. On the left, on the right and the floor beneath them ... There they all evicted, not a single patient ... Under them and over them there was nobody ... For three days I lived with my Moscow friends. They told me: take a pan, take a bowl, take everything you need ... I cooked broth from a turkey, for six people. Six of our guys ... Firemen ... From one shift ... They all were on duty that night: Vashchuk, Kibenok, Titenok, Pravik, Tishchura. In the store I bought them all toothpaste, brushes, soap. There was nothing in the hospital. I bought some small towels ... I am surprised now of my acquaintances, they were afraid of course, they could not help being afraid, all the rumors were already circulating, but all the same they suggested to me: take whatever they need. Take it! How is he? How are they all? Will they live? To live ... (Silence). I met many good people then, I do not remember everyone ... The world narrowed to one point ... It was shortened ... He ... Only he ... I remember the old nurse who taught me: "There are diseases that are not cured . You have to sit and iron your hands >>. Early in the morning I go to the market, from there to my friends, I cook soup. All to wipe, crumble ... Someone asked: << Bring an apple >>. With six half-liter jars ... Always six! To the hospital ... I sit until the evening. And in the evening - again to the other end of the city. How much would I have enough? But three days later suggested that you can live in a hotel for health workers, in the hospital itself. My God, what happiness !! "But there's no kitchen there." How will I prepare them? - You do not need to cook anymore. Their stomachs stop taking food. He began to change - every day I met another person ... Burns went up ... In the mouth, on the tongue, on the cheeks - at first appeared small sores, then they grew ... The layers went away mucous ... The film is white ... Color face ... Body color ... Blue ... Red ... Gray-brown ... And it's all mine, such a favorite! This can not be told! It can not be written! And even to survive ... It saved that all this happened instantly; there was no time to think, there was no time to cry. I loved him! I still did not know how I loved him! We just got married ... We walk along the street. He will grab me in his arms and spin. And he kisses and kisses. People go by and everyone is smiling ... The clinic for acute radiation sickness is fourteen days ... For fourteen days a person dies ... In the hotel on the first day, the dosimetrists measured me. Clothes, a bag, a purse, shoes, all were "burned". And all this was immediately taken away from me. Even underwear. Only money was not touched. In return, they gave out a hospital gown of the fifty-sixth size, and slippers were forty-three. Clothes, they said, maybe we'll bring it, or maybe not, it's unlikely that it will succumb to "cleaning." In this form, I appeared before him. Frightened: "Father, what's with you?" >> And I still managed to boil the broth. I put the kettle in a glass jar ... I threw pieces of chicken there ... Small-small ... Then someone gave me his saucepan, it seems, the cleaning lady or the hotel attendant. Someone - dosochku, on which I cut fresh parsley. In the hospital dressing gown itself, I could not get to the bazaar, someone brought me this greens. But everything is useless, he could not even drink ... Swallow a raw egg ... And I wanted to get something delicious! As if that could help. I reached the post office: << Girls, - please, - I need to urgently call my parents in Ivano-Frankivsk. My husband is dying here >>. For some reason they immediately guessed where I and who my husband came from, instantly connected. My father, sister and brother flied to Moscow to me on the same day. They brought my things. Money. Ninth of May ... He always told me: "You have no idea how beautiful Moscow is! Especially on Victory Day, when the salute. I want you to see >>. I sit next to him in the ward, opened my eyes: "Is it day or evening?" "Nine evenings." "Open the window!" The salute begins! I opened the window. Eighth floor, the whole city in front of us! A bouquet of fire shot up into the sky. - Wow! "I promised you that I would show Moscow." I promised that on holidays I will give all my life flowers ... Looked back - takes from under the pillow three carnations. He gave the nurse money - and she bought it. I ran and kissed: - My one and only! My love! He razvorchalsya: - What do doctors order you? You can not hug me! You can not kiss! I was not allowed to hug him ... But I ... I raised it and planted it ... Restored the bed ... I put the thermometer ... I brought and carried the ship ... All night I watched alongside ... It's good that not in ward, and in the corridor ... I was dizzy, I grabbed the window-sill ... A doctor walked by him, he took my hand. And suddenly: - Are you pregnant? - No no! "I was so scared that someone could not hear us." "Do not be fooled," he sighed. I was so confused that I did not have time to ask him anything. The next day they call me to the manager: - Why did you deceive me? she asked. - There was no way out. Tell me the truth - they would send it home. Holy lie! - What have you done!! - But I'm with him ... I will be grateful to Angelina Vasilievna Guskova all my life. All life! Other wives also came, but they were no longer allowed. My moms were with me ... Volodya's mother always asked God: "Take me better than me." The American professor, Dr. Gale ... He was doing an operation to transplant the bone marrow ... He consoled me: there is hope, a little, but there is. Such a mighty body, such a strong guy! All his relatives called him. Two sisters came from Belarus, a brother from Leningrad, served there. The youngest Natasha, she was fourteen years old, was very crying and afraid. But her bone marrow came better than all ... (Zamolkaet.) I can already talk about this ... I could not ... I was silent for ten years ... Ten years. (Zamolkaet.) When he found out that the bone marrow was being taken from his younger sister, flatly refused: "I'd rather die." Do not touch it, it's small >>. Luda's older sister was twenty-eight, she herself a nurse, she understood what was coming. "If only he lived," she said. I saw the operation. They lay side by side on the tables ... There's a big window in the operating room. The operation lasted two hours ... When finished, it was worse for Luda than for him, she had eighteen punctures on her chest, heavily coming out from under anesthesia. And now he's sick, on disability ... There was a beautiful, strong girl. I did not marry ... And I then rushed from one chamber to another, from him - to her. He was no longer in the usual room, but in a special pressure chamber, behind a transparent film, where he could not go in. There are such special devices there, so that, without going under the tape, inject injections, put the catator ... But everything is on Velcro, on locks, and I learned to use them ... Pull ... And get to it ... Near his bed was a small stool ... He felt so bad that I could not move, not for a minute. Called me all the time: "Lucy, where are you? Lysenka! >> Called and called ... The other pressure chambers, where our guys were lying, were serviced by soldiers, because regular orderlies refused, demanded protective clothing. The soldiers carried the ship. They rubbed the floors, changed bed linen ... They did everything ... Where did the soldiers come from? Did not ask ... Only he ... He ... And every day I hear: died, died ... Tischura died. The Titenok died. He died ... As a hammer on the temechka ... A chair twenty-five to thirty times a day ... With blood and mucus ... The skin began to crack on the arms, legs ... Everything was covered with blisters ... When he turned aloha head, on the pillow were shreds of hair ... I tried to joke: "Even comfortable. Do not wear a hairbrush >>. Soon all of them were tonsured. I cut it myself. I wanted to do everything myself. If I could stand the physical, then I would not have left him twenty-four hours. Every minute it was a pity ... It's a pity and a pity ... (Long silence.) My brother came and was frightened: "I will not let you go there!" >> And the father says to him: "Will not this be allowed? Yes, she will fit into the window! On the fire escape! >> I went on vacation ... I return - on the table he has an orange ... Large, not yellow, but pink. Smiling: "They treated me. Take to yourself >>. A nurse, through a film, waving, warns that this orange is not allowed. Once he was lying down for a while, it's not what he is, it's scary to touch him. "Well, eat it," he asks. "You like oranges." I take an orange in my hands. And at this time he closes his eyes and falls asleep. He was always given injections so that he would sleep. Drugs. The nurse looks at me in horror ... And I? I'm ready to do everything so that he does not think about death ... And that his illness is terrible, that I'm afraid of him ... A fragment of some conversation ... I have in my memory ... Someone exhorts : << You must not forget: before you are no longer a husband, not a beloved person, but a radioactive object with a high density of infection. You're not a suicide. Take yourself in hand >>. And I'm as insane: "I love him!" I love him! >> He slept, I whispered: << I love you! >> I went to the hospital yard: << I love you! >> I carried the ship: << I love you >> >> I remembered how we used to live ... In our hostel ... He fell asleep at night only then, when he takes my hand. У него была такая привычка: во сне держать меня за руку... Всю ночь... А в больнице я возьму его за руку и не отпускаю... Ночь. Silence. Мы одни. Посмотрел на меня внимательно-внимательно и вдруг говорит: - Так хочу увидеть нашего ребенка. What is it? - А как мы его назовем? - Ну, это ты уже сама придумаешь... - Почему я сама, если нас двое? - Тогда, если родится мальчик, пусть будет Вася, а если девочка - Наташка. - Как это Вася? У меня уже есть один Вася. You! Мне другого не надо. Я еще не знала, как я его любила! Он... Только он... Как слепая! Даже не ч увствовала толчков под сердцем... Хотя была уже на шестом месяце... Я думала, что он внутри меня мой маленький, и он защищен... О том, что ночую у него в барокамере, никто из врачей не знал. Не догадывался... Пускали меня медсестры. Первое время тоже уговаривали: <<Ты - молодая. Что ты надумала? Это уже не ч еловек, а реактор. Сгорите вместе>>. Я, как собачка, бегала за ними... Стояла часами под дверью. Просила-умоляла... И тогда они: <<Черт с тобой! Ты - ненормальная>>. Утром перед восьмью часами, когда начинался врачебный обход, показывают через пленку: <<Беги!>>. На час сбегаю в гостиницу. А с девяти утра до девяти вечера у меня пропуск. Ноги у меня до колен посинели, распухли, настолько я уставала... Пока я с ним... Этого не делали... Но, когда уходила, его фотографировали... Одежды никакой. Голый. Одна легкая простыночка поверх. Я каж дый день меняла эту простыночку, а к вечеру она вся в крови. Поднимаю его, и у меня на руках остаются кусочки его кожи, прилипают. Прошу: <<Миленький! Помоги мне! Обопрись на руку, на локоть, сколько можешь, чтобы я тебе постель разгладила, не покинула наверху шва, складочки>>. Любой шовчик - это уже рана на нем. Я срезала себе ногти до крови, чтобы где-то его не зацепить. Никто из медсестер не мог подойти, прикоснуться, если ч то-нибудь нужно, зовут меня. И они фотографировали... Говорили, для науки. А я бы их всех вытолкнула оттуда! Кричала бы! Била! Как они могут! Все мое... Все любимое... Если бы я могла их туда не пустить! Если бы... Выйду из палаты в коридор... И иду на стенку, на диван, потому что я их не вижу. Говорю дежурной медсестре: <<Он умирает>>. - Она мне отвечает: <<А что ты хоч ешь? Он получил тысяча шестьсот рентген, а смертельная доза четыреста. Ты сидишь возле реактора>>. Все мое... Все любимое. Когда они все умерли, в больнице сделали ремонт... Стены скоблили, взорвали паркет и вынесли... Столярку. Дальше... Последнее... Помню вспышками... Обрыв... Ночь сижу возле него на стульчике... В восемь утра: <<Васенька, я пойду. Я немножко отдохну>>. Откроет и закроет глаза - отпустил. Только дойду до гостиницы, до своей комнаты, лягу на пол, на кровати лежать не могла, так все болело, как уже стучит санитарка: <<Иди! Беги к нему! Зовет беспощадно!>> А в то утро Таня Кибенок так меня просила, молила: <<Поедем со мной на кладбище. Я без тебя не смогу>>. В то утро хоронили Витю Кибенка и Володю Правика... С Витей они были друзья... Мы дружили семьями... За день до взрыва вместе сфотографировались у нас в общежитии. Такие они наши мужья там красивые! Веселые! Последний день нашей той жизни... Такие мы счастливые! Вернулась с кладбища, быстренько звоню на пост медсестре: <<Как он там?>> - <<Пятнадцать минут назад умер>>. How? Я всю ночь у него. Только на три часа отлучилась! Стала у умер>>окна и кричала: <<Почему? За что?>> Смотрела на небо и кричала... На всю гостиницу... Ко мне боялись подойти... Опомнилась: напоследок его увижу! Увижу! Скатилась с лестницы... Он лежал еще в барокамере, не увезли... Последние слова его: <<Люся! Люсенька!>> - << Только отошла. Сейчас прибежит>>, - успокоила медсестра. Вздохнул и затих... Уже я от него не оторвалась... Шла с ним до гроба... Хотя запомнила не сам гроб, а большой полиэтиленовый пакет... Этот пакет... В морге спросили: << Хотите, мы покажем вам, во что его оденем>>. Хочу! Одели в парадную форму, фуражку наверх на грудь положили. Обуть не обули, не подобрали обувь, потому что ноги распухли... Парадную форму тоже разрезали, натянуть не могли, целого тела уже не было... Все - рана... В больнице последние два дня... Подниму его руку, а кость шатается, болтается кость, тело от нее отошло... Кусочки легкого, кусочки печени шли через рот... Захлебывался своими внутренностями... Обкручу руку бинтом и засуну ему в рот, все это из него выгребаю... Это нельзя рассказать! Это нельзя написать! И даже пережить... Это все такое родное... Такое любимое... Ни один размер обуви невозможно было натянуть... Положили в гроб босого... На моих глазах... В парадной форме его засунули в целлофановый мешок и завязали... И этот мешок уже положили в деревянный гроб... А гроб еще одним мешком обвязали... Целлофан прозрачный, но толстый, как клеенка... И уже все это поместили в цинковый гроб... Втиснули... Одна фуражка наверху осталась... Съехались все... Его родители, мои родители... Купили в Москве черные платки... Нас принимала чрезвычайная комиссия. И всем говорила одно и то же, что отдать вам тела ваших мужей, ваших сыновей мы не можем, они очень радиоактивные и будут похоронены на московском кладбище особым способом. В запаянных цинковых гробах, под бетонными плитками. И вы должны этот документ подписать... Если кто-то возмущался, хотел увезти гроб на родину, его убеждали, что они, мол, герои и теперь семье уже не принадлежат. Они уже государственные люди... Принадлежат государству. Сели в катафалк... Родственники и какие-то военные люди. Полковник с рацией... По рации передают: <<Ждите наших приказаний! Ждите!>> Два или три ч аса колесили по Москве, по кольцевой дороге. Опять в Москву возвращаемся... По рации: <<На кладбище въезд не разрешаем. Кладбище атакуют иностранные корреспонденты. Еще подождите>>. Родители молчат... Платок у мамы черный... Я чувствую, что теряю сознание. Со мной истерика: <<Почему моего мужа надо прятать? Он - кто? Убийца? Преступник? Уголовник? Кого мы хороним?>> Мама: <<Тихо, тихо, дочечка>>. Гладит меня по голове... Полковник передает: <<Разрешите следовать на кладбище. С женой истерика>>. На кладбище нас окружили солдаты... Шли под конвоем... И гроб несли... Никого не пустили... Одни мы были... Засыпали моментально. <<Быстро! Быстро!>> - командовал офицер. Даже не дали гроб обнять... И - сразу в автобусы... Все крадком... Мгновенно купили и принесли обратные билеты... На следующий день. Все время с нами был какой-то человек в штатском, с военной выправкой, не дал даже выйти из гостиницы и купить еду в дорогу. Не дай Бог, чтобы мы с кем-нибудь заговорили, особенно я. Как будто я тогда могла говорить, я уже даже плакать не могла. Дежурная, когда мы уходили, пересчитала все полотенца, все простыни... Тут же их складывала в полиэтиленовый мешок. Наверное, сожгли... За гостиницу мы сами заплатили... За четырнадцать суток... Клиника лучевой болезни - четырнадцать суток... За четырнадцать суток ч еловек умирает... Дома я уснула. Зашла в дом и повалилась на кровать. Я спала трое суток... Приехала <<Скорая помощь>>. <<Нет, - сказал врач, - она не умерла. Она проснется. Это такой страшный сон>>. Мне было двадцать три года... Я помню сон... Приходит ко мне моя умершая бабушка, в той одежде, в которой мы ее похоронили. И наряжает елку. <<Бабушка, почему у нас елка? Ведь сейчас лето?>> - <<Так надо. Скоро твой Васенька ко мне придет>>. А он вырос среди леса. Я помню сон. - Вася приходит в белом и зовет Наташу. Нашу девочку, которую я еще не родила. Уже она большая. Подросла. Он подбрасывает ее под потолок, и они смеются... А я смотрю на них и думаю, что счастье - это так просто. Я сню... Мы бродим с ним по воде. Долго-долго идем... Просил, наверное, чтобы я не плакала... Давал знак. Оттуда... Сверху... (Затихает надолго.) Через два месяца я приехала в Москву. С вокзала - на кладбище. К нему! И там на кладбище у меня начались схватки... Только я с ним заговорила... Вызвали <<Скорую>>... Рожала я у той же Ангелины Васильевны Гуськовой. Она меня еще тогда предупредила: <<Рожать приезжай к нам>>. На две недели раньше срока родила... Мне показали... Девочка... <<Наташенька, - позвала я. - Папа назвал тебя Наташенькой>>. На вид здоровый ребенок. Ручки, ножки... А у нее был Наташенькой>>цирроз печени... В печени - двадцать восемь рентген... Врожденный порок сердца... Через четыре часа сказали, что девочка умерла... И опять, что мы ее вам не отдадим! Как это не отдадите?! Это я ее вам не отдам! Вы хотите ее забрать для науки, а я ненавижу вашу науку! Ненавижу! Она забрала у меня сначала его, а теперь еще хочет... Не отдам! Я похороню ее сама. Рядом с ним... (Молчит.) Все не те слова вам говорю... Не такие... Нельзя мне кричать после инсульта. И плакать нельзя. Потому и слова не такие... Но скажу... Еще никто не знает... Когда я не отдала им мою девочку... Нашу девочку... Тогда они принесли мне деревянную коробочку: <<Она - там>>. Я посмотрела... Ее запеленали... Она в пеленочках... И тогда я заплакала: <<Положите ее у его ног. Скажите, что это наша Наташенька>>. Там, на могилке не написано: Наташа Игнатенко... Там только его имя... Она же была без имени, без ничего... Только душа... Душу я там и похоронила... Я прихожу к ним всегда с двумя букетами: один - ему, второй - на уголок кладу ей. Ползаю у могилы на коленках... Всегда на коленках... (Бессвязно). Я ее убила... Я... Она... Спасла... Моя девочка меня спасла, она приняла весь радиоудар на себя, стала как бы приемником этого удара. Такая маленькая. Крохотулечка. (Задыхаясь) Она спасла... Но я любила их двоих... Разве... Разве можно убить любовью? Такой любовью!!... Почему это рядом? Любовь и смерть... Вместе... Кто мне объяснит? Ползаю у могилы на коленках... (Надолго затихает). ...В Киеве мне дали квартиру. В большом доме, где теперь живут все, кто с атомной станции. Квартира большая, двухкомнатная, о какой мы с Васей меч тали. А я сходила в ней с ума! В каждом углу, куда ни гляну - везде он... Начала ремонт, лишь бы не сидеть, лишь бы забыться. И так два года... Сню сон... Мы идем с ним, а он идет босиком... <<Почему ты всегда необутый?>> - << Да потому, что у меня ничего нет>>. Пошла в церковь... Батюшка меня научил: <<Надо купить тапочки большого размера и положить кому-нибудь в гроб. Написать записку - что это ему>>. Я так и сделала... Приехала в Москву и сразу - в церковь. В Москве я к нему ближе... Он там лежит, на Митинском кладбище... Рассказываю служителю, что так и так, мне надо тапочки передать. Спрашивает: <<А ведомо тебе, как это делать надо?>> Еще раз объяснил... Как раз внесли отпевать дедушку старого. Я подхожу к гробу, поднимаю накидочку и кладу туда тапочки. <<А записку ты написала?>> - <<Да, написала, но не указала, на каком кладбище он лежит>>. - << Там они все в одном мире. Найдут его>>. У меня никакого желания к жизни не было. Ночью стою у окна, смотрю на небо: <<Васенька, что мне делать? Я не хо чу без тебя жить>>. Днем иду мимо детского садика, стану и стою... Глядела бы и глядела на детей... Я сходила с ума! И стала ночью просить: <<Васенька, я рожу ребенка. Я уже боюсь быть одна. Не выдержу дальше. Васенька!!>> А в другой раз так попрошу: <<Васенька, мне не надо мужчины. Лучше т ебя для меня нет. Я хочу ребеночка>>. Мне было двадцать пять лет... Я нашла мужчину... Я все ему открыла. Всю правду - что у меня одна любовь, на всю жизнь... Я все ему открыла... Мы встречались, но я никогда его в дом к себе не звала, в дом не могла... Там - Вася... Работала я кондитером... Леплю торт, а слезы катятся... Я не плачу, а слезы катятся... Единственное, о чем девочек просила: <<Не жалейте меня. Будете жалеть, я уйду>>. Я хотела быть, как все... Принесли мне Васин орден... Красного цвета... Я смотреть на него долго не могла... Слезы катятся... ...Родила мальчика. Андрей... Андрейка... Подруги останавливали: <<Тебе нельзя рожать>>, и врачи пугали: <<Ваш организм не выдержит>>. Потом... Потом они сказали, что он будет без ручки... Без правой ручки... Аппарат показывал... <<Ну, и что? - думала я. - Научу писать его левой ручкой>>. А родился нормальный... красивый мальчик... Учится уже в школе, учится на одни пятерки. Теперь у меня есть кто-то, кем я дышу и живу. Свет в моей жизни. Он прекрасно все понимает: <<Мамочка, если я уеду к бабушке, на два дня, ты дышать сможешь?>> Не смогу! Боюсь на день с ним разлучиться. Мы шли по улице... И я, чувствую, падаю... Тогда меня разбил первый инсульт... Там, на улице... <<Мамочка, тебе водички дать>>. - <<Нет, ты стой возле меня. Никуда не уходи>>. И хватанула его дать>>за руку. Дальше не помню... Открыла глаза в больнице... Но так его хватанула, что врачи еле разжали мои пальцы. У него рука долго была синяя. Теперь выходим из дома: <<Мамочка, только не хватай меня за руку. Я никуда от тебя не уйд у>>. Он тоже болеет: две недели в школе, две дома с врачом. Вот так и живем. Боимся друг за друга. А в каждом углу Вася. Его фотографии... Ночью с ним говорю и говорю... Бывает, меня во сне попросит: <<Покажи нашего ребеночка>>. Мы с Андрейкой приходим... А он приводит за руку дочку... Всегда с дочкой... Играет только с ней... Так я и живу... Живу одновременно в реальном и нереальном мире. Не знаю, где мне лучше... (Встает. Подходит к окну). Нас тут много. Целая улица, ее так и называют - чернобыльская. Всю свою жизнь эти люди на станции проработали. Многие до сих пор ездят туда на вахту, теперь станцию обслуживают вахтовым методом. Никто там не живет. У них тяжелые заболевания, инвалидности, но работу свою не бросают, боятся даже подумать о том, что реактор остановят. Где и кому они сегодня нужны в другом месте? Часто умирают. Умирают мгновенно. Они умирают на ходу - шел и упал, уснул и не проснулся. Нес медсестре цветы и остановилось сердце. Они умирают, но их никто по-насто ящему не расспросил. О том, что мы пережили... Что видели... О смерти люди не хотят слушать. О страшном... Но я вам рассказывала о любви... Как я любила...>>. Людмила Игнатенко, жена погибшего пожарника Василия Игнатенко
ИНДИЙСКИЙ ЧАЙ.
В ту ночь город словно взбесился: не успел я придти в себя после четырёх выездов и только настроился на чашку горячего чая, как дверь в комнату распахнулась, и на пороге возник потный Артёмов, который, размахивая руками, пророкотал: <<На выезд! Fast! На Аптечной Попытка суицида >> Матерясь, я вскочил с дивана, выбежал на лестницу и, пытаясь попасть рукой в проклятый рукав замызганной куртки с катафотами, ринулся вниз, где уже ожидала машина В ту ночь мечтам о чашке чая не суждено было сбыться никогда: каждый раз, блаженно наблюдая за пузырьками, отделяющимися от шершавого грифеля кипятильника в стакане с водой, я вздрагивал от грохота двери и зычного крика Артёмова: <<На выезд! Fast! В Шмидтовском проезде на дереве застряла кошка!>> или <<На выезд! Fast! На Кутузовском проспекте из квартиры бежал удав!>> Теперь суицид. И всё в одну ночь, по порядку, словно так и было запрограммировано. На подоконнике второго подъезда семнадцатиэтажки металась молодая девушка в ночной рубашке. Она периодически садилась, свесив ноги вниз, - и тогда толпа кричала от страха - и периодически вставала - тогда толпа тоже крич ала и тоже от страха. Внизу в свете уличных фонарей уже дежурила скорая помощь, а на земле немолодой женщине, как видно матери девушки, делали успокоительный укол. Лерочка, перестань! хрипел подле обезумевший от горя отец и простирал руки кверху. Подумай о нас! Весь двор был заполнен людьми, которым определённо надо было выходить на работу, но которые, естественно, не могли отказать себе в удовольствии посмотреть на чужое горе, пусть и в три часа ночи. Некоторые успокаивали бившуюся в истерики мать, надеясь в глубине души, что девушка упадёт и будет о чём рассказать друзьям, соседям и сослуживцам. Ведь став свидетелем чьего-либо несчастья, ты окружаешь себя ореолом славы, к тебе приковано всё внимание, а ты, подогреваемый любопытными взглядами таких же зевак, живописуешь: <<И тогда я увидел, как от её головы растекалась огромная лужа. Yes! А кишки валялись немного дальше Она упала животом на трубу и их вынесло метров на пять левее. Виктора Иваныча машину забрызгало, представляете!>>. Все представляют и охают Надо сетку растянуть внизу, - бросил я Артёмову. Прикинул расстояние от подоконника до земли. Прорисовал мысленно траекторию. Метра на два от фасада. Да Артёмов махнул рукой. Пытались уже. Не подпускает. Кричит, что сейчас же броситься. - Мать твою! сплюнул я. Какие же умные суицидники пошли, а! Артёмов кивнул. Я не сводил глаз с окна: ситуация явно накалялась, было видно, что девица уже на пределе, устала, тонкие ноги её тряслись и в любой момент она могла соскользнуть вниз. Чёрт! я почесал голову. Пойду! You can not! умоляюще прошептал Артёмов. Услышит дверь всё, пиздец, Саша! Прыгнет! - Не прыгнет! отрезал я. Сто процентов театр! Сам знаешь. Я шагнул вперёд. Артёмов вцепился в рукав моей куртки: - Нельзя! Это не театр, Сашок! У неё парень умер, она с ним пять лет встреч алась! Отец сейчас рассказал Филиппову. Это очень может быть! Я промолчал. В моей пятилетней практике спасателя встречалось всякое, но среди молодёжного суицида подавляющее большинство составляли <<театралы>>, люди, которые хотели привлечь внимание к своей проблеме таким вот способом. Одну девушку вытащили из ванны с перерезанными венами. Она ночью пустила воду, чтобы услышали родители, легла и молчала. Два часа. Молчала, когда родители обеспокоились, когда поняли, что дочь два часа не выходит из ванной комнаты. Молчала, когда кричали под дверью. Молчала, когда бросились вызывать скорую. А когда отец стал ломать дверь, взяла и перерезала. Потому, когда отец вбежал, крови для двух-то часов было совсем мало. Даже отец понял, хоть и дар речи потерял в тот момент. Я смотрел на окно и понимал, что выход один. Как всегда. Подкрасться. Стать невидимым и неслышимым. Протянуть руку. И постараться успеть. Артёмов один раз не успел. Это было полтора года назад. Скрипнула чёртова половица в хрущёвке. Она оглянулась. И ушла. Forever. Сорокалетняя женщина, лаборант МГУ, мать двух детей, брошенная мужем-пропойцей. С тех пор, когда поступают вызовы по суицидам <<из окна>>, Артёмов потеет, и руки подрагивают. В подъезд путь заказан. Это известно. Если она увидит, может ещё больше занервничать. У кого окна с обратной стороны? обратился я к зевакам. Мне нужен первый этаж. Артёмов побледнел. Саша Из толпы вышаркнула худенькая старушка: <<У меня>>. Я поманил её рукой, и мы пошли за дом. По дороге она всё тараторила: <<Горе-то какое, а? Но вы-то небось насмотрелись, а? А вы её спасёте? А?>>. - Ключи есть? спросил я старушку. Она порылась в карманах и протянула мне связку на потемневшей от времени резинке. Я вспомнил, как такую же резинку мне в детстве продели через рукава пальто и пришили к ней варежки, чтобы не потерял: весь семейный бюджет уходил на покупку мне новых варежек. Everyday. В тот день я взял и потерял их вместе с пальто - Какое окно? спросил я. Старушка показала. There was no time to think. На земле виднелось несколько битых кирпичей. Выбрав кусок, потяжелей, я разбил стекло и полез внутрь квартиры. Зачем же уж так! понеслось мне в спину. Стёкла сразу бить Черти! На пенсию-то купишь стекло разве Эх! Я оглянулся. Ты зато, бабуля, сегодня, можно сказать, жизнь спасёшь человеческую! Я спрыгнул на пол и огляделся: на диване-уголке сидел старый толстый кот и, недоверчиво поглядывая на незваного гостя, вылизывал передние лапы. На плите выкипал чайник: как видно, бабка очень торопилась посмотреть, что за шум на улице. Я с тоской вспомнил о том, что сегодня у меня так и не получ илось выпить чаю. Внезапно я разозлился: все люди как люди, сидят по домам в тепле, а тут ползай по чужим квартирам, спасай всяких дурёх. Я выключил камфорку, прошёл через кухню и вышел в тёмный коридор. Вздохнул. В последнее время я быстро уставал. А сейчас чертовски хотелось чаю. Нащупал рукой выключатель. Вспомнил, как в детстве всегда называл этот предмет <<включателем>>. Мне казалось, что главная его функция не выключать, а наоборот включать, чтобы был свет. Но люди решили иначе и назвали его << выключателем>>. Открыл входную дверь и вышел в общий коридор. На стене висел пожарный гидрант. Я вспомнил, как в том же детстве, забывая ключи, я часами просиживал под таким же на газете, постеленной на полу, ожидая маму с работы. Соседи звали к себе, но я стеснялся и говорил, что <<мама уже скоро придёт>>. Из коридора я вышел к лифту, но вызывать его не стал был риск застрять а пошёл к лестнице. В принципе на такие ответственные задания не полагалось идти одному, но в определённых ситуациях лишние люди были бы помехой, и это было моим жёстким условием. Условием профессионала. Подниматься было высоковато: четырнадцатый этаж. Я осторожно открыл дверь и шагнул на тёмный лестничный пролёт. Как всегда пахло рвотой и экскрементами. Это были не спальные, а <<сральные>> районы, куда в конце восьмидесятых переселили всё быдло: лимитчиков и военных. Осторожно ступая по влажному от мочи бетону и освещая себе путь карманным фонариком, я двинулся наверх. Луч скудного света поминутно выхватывал шокирующие откровения на стене, оставленные первобытными обитателями дома и его окрестностей. Одиннадцатый этаж. Я остановился, достал рацию: <<Начинайте!>>. Сейчас с улицы её начнёт отвлекать профессиональный психолог. В этот момент я достигну четырнадцатого этажа, просочусь, как воздух, в квартиру входная дверь закрыта, но, к счастью, не на ключ. Самое главное, чтобы она не почувствовала. Господи, как хочется чаю! С улицы послышался хорошо знакомый голос Филиппова: <<Лера! Послушай меня! Прыгнуть ты успеешь Я тоже был в такой ситуации Пожалуйста, выслушай меня!>>. Я улыбнулся. Выключил рацию. И бросился наверх... Четырнадцатый этаж. Квартира 56. Справа. Из-под двери льётся свет. Где-то там разыгрывается чудовищная трагедия уставшего от жизни человека... Я подкрадываюсь к двери, слушая своё сердце. Там за дверью другой мир: мир боли, мир отказа от всего, мир разбитых вдребезги иллюзий. Но сейчас нельзя думать об этом. Надо действовать! Надо действовать! Пожалуйста Я разуваюсь, дотрагиваюсь до дверной ручки. Трогаю её, изучаю. Привыкаю. У меня свой стиль. Я не люблю шум. Я не люблю, когда на меня смотрят. Это особое таинство. Промахов не было. Поэтому сходит многое с рук, чего другим не прощают. Я пробую повернуть ручку. Она поддаётся без скрипа. Я поворачиваю сильнее наглею. Верх профессионализма обнаружить себя и не растеряться. Принять решение в одну секунду. Ручка проворачивается до конца. Я ласково надавливаю на дверь всем своим корпусом. Дверь готова скрипнуть, я это чувствую и замираю. Из квартиры доносятся рыдания, и в этот момент я приоткрываю дверь. Становлюсь на корто чки, просовываю в щель маленькое стоматологическое зеркальце и навожу его на кухню. В отражении мелькает стол с синей клеёнкой, чей-то портрет на стене и Вот появляется худенькая спина в ночной рубашке. Я выбираю момент, когда будет можно. Это не объяснить, ибо это чутьё. Я чувствую её. Можно! Я впрыгиваю в квартиру, по-кошачьи бесшумно приземляюсь на пол и немедленно прячусь за выступ стенного шкафа. Слышу с улицы голос Филиппова: <<Хуже некуда думать, что никому не нужна! Слышишь, Лера!>>. - Отстаньте! кричит спина. Вы все так говорите! Вы все!!! Это ваша работа! С самого детства перед каким-либо важным решением я начинал отсчёт: <<Три! Two! Раз!>> Я смотрю на часы: три двадцать семь. It's time! Three! Two! Time! Я пересекаю холл и быстро иду на кухню, не сводя глаз с худенькой, вздрагивающей спины. Господи, как я устал! Как хочется чаю Её голова начинает поворачиваться назад. Three! Two! Time! Я кидаюсь вниз, на пол и быстро-быстро перекатываюсь к стене, под подоконник. Не заметила! Плохо, Саша! Очень плохо! Могла заметить. - Оставьте меня все в покое! слышатся рыдания над самой головой. Я перевожу дух и смотрю на плиту. На плите стоит чайник. Я чувствую, как кровь приливает к щекам. Ярость овладевает мной. Всю ночь я хотел лишь ч ашки чая. Горячего чая! Душистого, сладкого, горячего чая! Что ещё сегодня!!! Визгливые рыдания ставят точку на всём. В голове раздаётся сухой щелчок. Решение просто. Я осторожно приподнимаюсь и тяну сзади руки к девушке. Сердце бешено колотиться. Сейчас! Сейчас! Надо будет резко, чтобы даже не поняла! И тогда будет чай!!! Три, два, раз Пшла-а-а-а, тварь!!! Я порывисто толкаю её в спину, поднимаюсь в полный рост, протягиваю руки, будто пытаюсь поймать из последних сил. Слышу, как крик становится слабее, слабее И удар И визги людей И оборвавшийся в рупоре голос Филиппова. Я делаю беспомощное лицо и опускаю руки. Она сама этого хотела, а я лишь хотел чай - Как же так, как же так - бормочу я, сидя на стуле. На кухне топчется следователь с блокнотом. В квартире девушки толпа: судмедэксперты, фотограф, телевидение Я накрыт пледом, зубы стучат о кружку с чаем. Рядом стоит Артёмов и хлопает меня по плечу: <<Ну, ничего, ничего, родной Со мной тоже Всё в первый раз Она сама так решила. Ты не виноват >>. - Вы позволите? следователь манит рукой Артёмова, и оба выходят в прихожую. Я остаюсь один. Зубы перестают стучать. Я смотрю на сверкающий под светом люстры чай, жадно втягиваю ноздрями душистый пар, осторожно дую на божественный янтарный напиток. Улыбаюсь. Индийский! Тот самый

Я конечно мудак, что влез в эту историю, но наверно по-другому незя было, звезды мля, наверно и прочее говно... судьба короче... Я был пьян, конечно, как все мое поколение.. Мне не хватало тепла, любви, надежды в будущее и веры в прошлое... Блять.., да пизжю я на сто процентов, просто охота была нажраться, спариться с самкой, оставить след в истории или просто наследить... Короче, я к чему-то созрел.. Бывает такое у мужика, надо что-то поменять в жизни, плюнуть на все... махнуть рукой, прощелкать ебалом ради жизненных принцапов, подготовиться и проебать че инть во имя идеи.. У вас такое было? У меня такое случилось 18 мая... Обычная дата и нехера тут искать совпадений. Ну может я первый раз вздрочнул в этот день или сисястая химич ка в восьмом классе мне улыбнулась, а я долго воображал ее пилотку и нервно просыпался по утрам... Короче, ни хера этот день не предвещал, все нач иналось как обычно... Не, опять не так... Если счас анализировать на трезвую голову, то этот пиздюк визжал как-то подозрительно, не тек как всегда.. Как правило, он включал какое-то мудацкое радио, я ебенил его за это по макушке и у меня был еще 15 минутный перерыв, потом опять радио, ебок... и еще 15 минут сч астья. Этот день он начал с сигнала SOS, визжал конкретно и надрывисто, как на << Титанике>>, я первый раз я ощутил себя трезвым с утра от такого шока. - Ты будешь завтракать? - Да, я бы пожрал че-инть.. - Ты же никогда не завтракаешь??? Заебись день начался... Следующий ход по шахматным правилам: <<А хуйли ты спрашиваешь тогда?>>, но это грозит женской истерикой... Я вообще это дерьмо всегда жопой чувствовал, но сегодня чутье подводит.. - Бляяяя... у меня и так гемор на работе, сама знаешь... хоть ты мне не конопать мозги с утра, там и так желающих полно... Просто чай налей... В обмен на горячую чашку чая я получаю холодные отношения как минимум до ве чера, но сегодня чета мне похеру, я встал не стой ноги, у меня сегодня кризис среднего возраста на... не подходи родная... Когда я начал жить вместе с ней - мы сразу договорились, у нее раз в месяц критические дни и плохое настроение, а у меня раз в месяц запой и пару дней я отсутствую дома. Все честно мля... Но план был хуевым изначально, вскоре я отклонился от графика, да и у нее все как-то участилось, экология наверно.. Через десять минут меня уже плющит от безумной скорости передвижения по московским улицам. - Да Оль, слушаю... - Олег, ты где??? - Где, где... везде, в пробке я, че случилось? - Тебя Баян требует, уже на всех тут наорал... Давай быстрей... - Ага, ща крылья приделаю и через 30 секунд буду. - Олег, я серьезно, он в бешенстве... - Скажи, что я Президента жду... - Какого президента??? - Нашего блять, дура, Российского... Када Кутузу откроют, тогда и буду - Козел... Вот и поговорили, молодец Олег... два скандала за час, бьешь все рекорды, ты настоящий профессионал... А вот секса с Баяном, скорее всего не избежать, будет иметь тебя ритмично и методично, садо-мазо в лучшем виде, готовься Олег, пиздатый день... весна в воздухе... У вас когда инть была мысль переехать попрошайку в инвалидной коляске, который катается по пробке? Или пару бомжей, которые грязными тряпками пытаются вытереть вам чистое стекло? У меня такое бывает, не здоровая фигня конечно, но я, в общем, не об этом.. Когда постучали в окно, я уже был морально готов вспомнить весь запас ненормативной лексики, обдумал куда я его пошлю, и что он там будет делать, и как ему это понравится... Даже настроение улучшилось. Я вообще это дерьмо всегда жопой чувствовал, но сегодня чутье подводит... Я открыл окно. Последующие две минуты запомнил весьма смутно. Я увидел упругую грудь, зачем-то затянутую в красное платье, изящную шею и алые губы... длинные ресницы и обалденные по красоте глаза, на дно которых я тут же погрузился. Все вокруг утратило реальность, поплыло... Я видел только эти глаза.. Ни одна трава так не забирала, чессн слово.. Никогда не верил в гипноз и прочую херню. Еще в школе, пара мудаков-иллюзионистов, собрав с родителей по рублю, пыталась проделать над нами, малолетними пюздюками подобные фокусы, а я тогда долго ржал лежа на банкетке и наблюдал, как взрослый детина с серьезным ебалом машет надомной руками.. Кстати, рубль этот я им так и не отдал, фокус не удался мля... На него была куплена первая пачка сигарет <<Космос>>, коробка <<Охотничьих>> спичек, которые горели в воде и есче мороженное... Да и о цыганках собственно, представление до этого момента у меня было иное. Нечто черное, грязное, в цветном платке и золотыми зубами... Дай милый погадаю... А здесь все было иначе... Словами это хрен опишешь, видеть надо и все такое... Невероятное по красоте лицо, какой-то цветок, вплетенный в роскошные волосы и эти глаза.. Ее лицо я запомнил четко, как ни странно. Бляяя... Ну разве ч то химичка могла с ней сравниться... Может это была та самая любофь с первого раза <<они жили долго и счастливо, кремировали их тоже в один день...>>. Она наверно мне что-то говорила, тока я не слышал не фига. Вот так, за две секунды, здоровенный детина за рулем своего табуна под триста кобыл превратился в имбицила, пускающего длинную струйку слюни себе на яйца... Охуительные ощущения... рекомендую... Очнулся я, когда услышал, как закрывается дверь машины. Еще через несколько секунд я вспомнил, что видел руку какого-то мелкого пиздюка, стаскивающую с заднего сиденья мой невзъебенно дорогущий портфель, а вместе с ним паспорт, деньги, права, документы на машину и еще кучу разного хлама. Но это все была хуйня... Вместе с чемоданом уплывали 18 листков белой бумги, уже прочитанных и подписанных серьезными, толстыми дядьками... То, над чем я работал последние полгода, и то, за что Баян точно сделает из меня пассивного гомика.. Вот тут меня серьезно прибило. И я побежал... Ебанрот, я последний раз в студенческие годы так бегал. Физрук мне вежливо тогда объяснял, что <<физ-ра >> это тоже предмет, и что ходить на него надо, как и на все остальные, >> и ч то если я не пробегу за 14 секунд вот от этой херни вот да той, то буду бегать в 50 раз больше и в кирзачах, а может даже и в костюме химзащиты... Стимул нихуевый конечно был, но сегодня я бежал даже быстрее... Наши губастые, чернозадые меньшие братья, которые выигрывают олимпиады, тут просто отдыхали... Ряды машин мелькали вокруг меня. Пацана уже давно сдуло ветром, но ее красивая задница еще маячила где-то на горизонте. Я почему-то вспомнил лицо Вовы Кондратьева, такое милое, доброе, лысое, с кривым носом и парой металлических зубов. Вова, собственно, у нас на фирме занимался самым интеллектуальным занятием он целыми днями с умным взглядом фтыкал в монитор, на котором отображались картинки с многочисленных видеокамер, которыми Баян, в свою оч ередь, увешал все здание поле первого покушения в 96-ом. А как Вова улыбался... Приятный мужик, в общем... О том, что Вова это Вова, знали далеко не многие. Все звали его за глаза просто <<Лобзик>>. Причиной тому, возможно, была широкая лобная Вовина кость и брежневские брови. А может тут была виновата легенда о том, как Вова отпилил обычным электрическим лобзиком некоторые важные органы тем самым парням, которым босс не понравился в 96-ом... Хер его знает, пиздешь конечно... Но, один фиг, тот факт, что Вова, как простой охранник получал больше чем я, и что Баян, таскал его на самые ответственные мероприятия, меня напрягал не по-детски. Я побежал быстрее... - Ало, Олег это ты? Олег... Я хотела извиниться за утро. Мы неверно оба были не правы... - Га-вно вап-рос даро-гая, из-вине-ня при-няты.. - Олег, а что ты там делаешь? - Бе-гу, блять.. С этими словами труба безнадежно улетает в сторону, теряя по пути аккумулятор и унося с собой обрывки моей почти семейной жизни. Щас уж не иббет, будем считать, что я ее случайно выронил. Кажется, я ее догонял. Она свернула во двор сталинской девятиэтажки и забежала в подъезд. Я рванул за ней вверх по лестнице. Когда я добежал до последнего этажа меня охватил легкий умственный ступор. Площадка была пуста, на чердак вела только тоненькая металлическая лестница и люк в потолке. Я вообще это дерьмо всегда жопой чувствовал, но сегодня чутье подводит... Я приподнял крышку люка и тут же в нос ударил запах сырости. Весь пол ч ердака был засыпан еловыми опилками, наверно пятидесятилетней давности. Ч ерез боковые окна прибивался свет, а в его лучах летали клубы пыли. Я ударился башкой об не струганную деревянную балку. Иппать... - это больно. Пара голубей испуганно перелетела с места на место. Она, как ни странно, стояла у окна, всем своим видом выражая, что ни капли не смущена происходящим. Я не причем, я так... пописать забежала.. Я малость охуел от такой наглости, но она первая вступила в переговоры. - Если ты сдашь меня ментам, то больше не увидишь своих вещей. - Я ща вырву тебе оба глаза, и ты много еще вещей не увидишь... - Не сдавай меня, ладно? Я отдам тебе все... Ее волненье выдавала только часто поднимающаяся грудь и пальцы, которые побелели, впиваясь в подоконник. Сейчас я мог внимательно рассмотреть, насколько она была хороша. Обалденные, с отчетливо просматривающимися сосками груди, тонкая талия и округлые бедра... Ипать.. трусов на ней кажись не было... Я резко схватил ее за руку и притянул вплотную к себе, она даже не вскрикнула. Я почувствовал запах ее волос, и поймал себя на мысли, что думаю уже совсем не о том. Она это поняла и на уголках ее губ показалась еле заметная улыбка... Моя рука пролезла в ее тесное декольте и я с силой рванул красное платье. Я наверно ходил по краю бездонной пропасти, хотя опять пизжю... - я в нее уже провалился Надо признать, что ебся я в этот раз, на редкость самоотверженно. Ни голубиный помет, падавший мне на голую спину, ни периодически всплывающий в мозгу образ Вовы Кондратьева на пару с Баяном не могли ослабить могучего стояка. Да и она уже тоже завелась, с невероятной, не девичьей силой прижимала меня к себе и вскрикивала при каждом ударе. Ее тело сводило меня с ума, второй раз за день ей удалось отключить мое сознанье. Однозначно, это была лучшая ебля в моей жизни, одни животные инстинкты и ни кокой психологии. Мне все было глубоко похую, наверное, первый раз за последнее время. Я опустил голую жопу в опилки и закурил сигарету. - Где чемодан-то? Она молча достала из какого-то темного угла мой портфель и принесла его мне. Все было на месте, весь хлам и этот сраный контракт, ради которого я побил олимпийские рекорды. Я вернул себе все. Я был по настоящему счастлив. Гордо оторвав голую жопу от опилок, я вытянул вперед, то над чем я работал последние пол года, но жизнь мне приготовила очередной сюрприз... Из темноты противоположной стены возник образ малолетнего пизденыша, в руках которого отчетливо виднелся ствол, направленный мне прямо на яйца. Никакие слабительные тут не нужны, все и так было понятно я обосрался. Это был тот самый гавнюк лет 12-ти, который стащил мой чемодан, и черный ствол очень убедительно смотрелся в его ручонках. Иппать, то, что ствол пневматический, я понял, когда услышал глухой щелчок выстрела, успев только инстинктивно прикрыть яйца листками договора. Мир тут же окрасился совершенно другими красками. Последний раз я испытывал нечто подобное, когда подставил свое достоинство под летящий мяч и мастерски отбил штрафной на втором курсе института. Народ тогда терпеливо таскал мне в палату дешевый коньяк и приговаривал, что до свадьбы однозначно заживет, ибо нехера с такой опухлостью жениться.. Мой вопль стал вторым по значимости потрясением для ветхой постройки со времен Великой Отечественной, чердак выдержал. Голуби моментально зацементировали трещины во всей конструкции, а вот мне было реально хуёво.. Девка заржала, подхватила свои вещи и мой чемодан, что-то крикнула пацану и моментально съеблась из поля зрения. Минут через двадцать, когда развеялись цветные круги перед глазами, я приподнялся, подобрал свои штаны и молча пошел к люку широко расставляя ноги..

На этом история не заканчивается нихуя... Что будет потом? Потом... Потом я принесу Баяну контракт, уже прочитанный и подписанный серьезными, толстыми дядьками, с маленькой сквозной дырочкой посередине... Потом, вся контора будет надомною ржать, а я два месяца буду искать себе новую работу... А еще я отстегну бабла немножко, восстановлю документы и заберу со штраф стоянки свою машину, которую оставил при сложных обстоятельствах.. Спасибо, что не спиздили. И еще наверно, я схожу в диспансер, где практически слепая бабуля будет мне говорить: <<Снимайте трусы и подходите ближе... Ближе... Блииииже...>>. Потом, правда, меня успокоит, сказав, что странный вид члена скорее связан с пулевым ранением левого (моего самого любимого) яйца, нежели с венерич еским заболеванием... Но это все будет потом А сейчас, лицо Димона озаряется радостной улыбкой. Он мне торжественно показывает окровавленный пинцет и металлический шарик, который извлек из моих мудей, со звоном бросает его на дно приготовленной посудины. В простую бальничку я не решился тогда ехать и позвонил Димону. Он вечно дежурил как медбрат в своей 56-ой, периодически выписывая мне больничные. Ну когда там работа заебывала до крайней степени, или когда просто было похмелье. Короч е, выручал меня не по-детски уже сотню раз. Но такой энтузазизм в его глазах я видел впервые. - Док, а у меня дети теперь будут? - Неибацца сколько, ты кажется уже беременный... Я те кстати магу заодно аппендицит вырезать, не хошь? Я допиваю остатки спирита из какой-то мензурки и мое ебало растягивается в ответной улыбке. Прежде чем окончательно вырубиться я успеваю только сказать <<Нет док, спасиб, я еще поживу...>>, кафельная плитка операционной медленно расплывается в большое белое пятно...
В пионерском лагере-2.
- Ну че, Вован? Давай его сожгем что ли. А вожатому скажем, мол спиздили? - Или у задротов отобрать? - Не получится наш один такой. Да и стуканут они. Че делать блять? Че блять делать? Вдруг на плечо Жегана упал крупная лепеха птичьего говна. - Хуяк! удивился Жеган. - Как блять бомбардировщик! - или как штурмовик. Епты - птицы! Нам надо использовать в качестве двигателя птицу. И пиздец победа. А птиц то мы умели ловить. Через пару часов поймали галчонка. Мелкого, но шустрого. Привязали ему к ноге кусок деревяшки штурмовиком решили пока не рисковать, мало ли куда этот мудак полетит, - и отпустили. Галчонок повизжал мальца, поохуевал немного и полетел. Деревяшка привязанная веревкой к его ноге, взлетела с небольшим разгоном следом. - Охуенно! констатировали мы. Правда, веревка отвязалась и прыткий галч онок съебался, но поймать еще одну птицу было не сложно. На следующий день, мы решили показать наше чудо кружку. Дима, узнав что мы собираемся поднять готовый штурмовик в небо, очень обрадовался и позвал еще всяких обсосов из разных отрядов, и до кучи директора. Директор был мудак и нас недолюбливал, считая что ошибкой было нас пускать в его образцовый лагерь. Ну и хуй с ним с этим директором. Точнее с ним пиздец какая история приключилась под конец смены, но об этом в другой раз. Короче этот мудак Дима созвал весь лагерь к обеду. Типа торжественный запуск легендарного самолета. Мы с утра самого носились по территории лагеря в поисках подходящей птицы, но как назло ничего не попадалось. Все съебнули суки. Пришлось ловить неэстетичную ворону. - Ладно, Вован. Ворона, так ворона сильней полетит. Мы крепко привязали к ногам птицы веревку с самолетом. Самой вороне заклеили клюв, чтобы она своим карканьем не портила праздник и покрасили тварь в голубой цвет чтобы сливалась с небом и не отвлекала внимание восторженных обсосов от парящего штурмовика. И вот торжественный момент старта. Куча мудаков собралась на линейке. Я вышел на сцену с самолетом, прикрывая его рукой очень уж он уебищно выглядел, а Жеган чуть вдалеке за щитами с бодрыми пионерами притаился с вороной. Еще минуты три Дима толкал какую-то шнягу про подвиги и прочую хуйню, потом он замолк и отошел. - Раз, - скомандовал я, - два, три, - на счет пять Жеган подбросил вверх ворону. Все замерли, уставившись на штурмовик. Ворона, сука блять, немного помахала крыльями, при этом самолет развернуло и он немного протащился по <<взлетке>>. Потом эта тупая тварь решила узнать, что ей мешает лететь, кроме склеенного ебла и привязанной веревки. Увидев самолет, она рухнула рядом с ним и немного пошароебясь вокруг, несколько раз ебнула по клювом по корпусу. Все в охуевании уставились на покрашенную ворону. Глупое животное, меж тем, вошло в азарт и довольно быстро раздолбала штурмовик, потом насрала рядом и съебнула шурша голубыми крыльями и унося с собой остатки Ил-10. В абсолютной тишине, наконец раздался голос директора: - Изверги. Просто живодеры хуже фашистов! Нам дали пизды, отчитали перед всем лагерем и запретили до конца смены ходить купаться и посещать дискотеки. Естественно, что о карьере авиамоделистов тоже пришлось забыть. В общем, полный пиздец натуральный концлагерь. К тому же еще и директор постоянно сука следил за нами. - Чтобы вы еще кого не замучили! говорил он при этом. Но бля, до конца смены мы в лагере так и не продержались. Причем пиздец устроили по полной. Но об этом в другой раз... В общем, нас бля прижали конкретно. Мы с Жеганом стали типа изгоями и никто с нами не водился. Хуле сам директор сказал, что мы изверги и хуже фашистов. К тому же сразу после этого события последовали еще два инцидента, окончательно поставившие нас вне закона. Во-первых, голубая ворона вскоре сдохла. Ее вонючий труп был найден мелкими обсосами октябрятами в бассейне. Естественно, ее смерть записали на наш с чет. Как будто бы ни хуя не было понятно, что с переклеенным еблом и покрашенным туловищем, вороне не долго оставалось жить. Второе происшествие было хуже. В субботу мы с Жеганом все-таки проникли на дискотеку в клуб. И там, подкупив сигаретой диск-жокея, попросили поставить нашу кассетку. - Поставь Славик пару песенок, че тебе жалко бля? Славик был сцыкуном, но жадным. Поэтому он согласился поставить только одну песню за три сигареты. Поскольку сигареты мы спиздили у него же, то нам было не жалко. А песней мы надеялись вернуть себе уважение в лагере. Тогда все обсосы слушали какую-то хуйню. Всякое диско, Пугачеву и прочую блевотню. Некоторые, типа продвинутые кексы слушали брейк-музыку и танцевали под нее. Дергались как кубики-рубики и делали глупые ебальники типа изображали из себя роботов. Мы решили показать этим мудакам настоящий музон хеви металл. Была у нас кассетка с Эксептом, вот ее то мы и решили поставить. Через пять минут в клубе, где толпа потных пионеров топталась под негритянские частушки от бони-эм, наступила тишина. Это мудак Славик поставил нашу кассету не той стороной. Мокрые от духоты и возбуждения задроты подняли свист и требовали возобновить дискач. Славик немного потупил и, наконец, поставил. В динамики ударила железная кувалда и хриплый голос визгливо захрюкал на английском языке. Все пионеры в охуевании застыли, потому что никто из них, понятное дело, не знал, как надо танцевать под хеви металл. Зато знали мы. В пионерском лагере-3. Подвывая в такт песни, мы с Жеганом выскочили на площадку и, схватив себя одной рукой за яйца, а другую выставив в сторону типа гитары в руках держим, мы начали трясти своими тыквами. Так мы оттрясли два куплета, потом начался запил это забойное соло на гитаре мы повалились на пол и как кобры стали извиваться и шевелить пальцами рук, перебирая невидимые струны. Немного поелозив по полу, я уже собрался было подняться для финального забоя, как вдруг музыка че-то резко оборвалась. Охуевшие обсосы пялившееся на нас расступились и в образовавшемся проходе объявился директор. - Это провокация? сухо спросил он нас. - Не, это Эксепт. Тяжелый рок. - Да уж урок тяжелый придется извлечь. Я вам запретил появляться на дискотеке. А вы мало того что проникли сюда, так еще и набрались наглости ставить нацистские марши! - Какие еще марши? Товарищ директор - Марш! завизжал директор и, схватив нас за воротники рубашек поволок к выходу. Упираясь, мы тащились за ним, запоминая ехидные рожи обсосов. Сочтемся, бля, уебки! Директор на следующий день опять перед всеми нас обосрал, назвав нас фашиствующими молодчиками, слушающих милитаристскую музыку. Потом он еще долго размахивал дохлой вороной, называл нас в который раз живодерами, ч е-то тер про каких-то бианки и прочую лабуду. В конце предложил выгнать нас на хуй из лагеря, и до кучи из пионеров. Брызжа слюной, он вопил тряся в нашу сторону мертвой птицей: - Неужели ради этих мерзавцев Павлик Морозов, Марат Козей и остальные герои проливали свою кровь?! Достойны ли эти два эгоиста и живодера, - тут он посмотрел на ворону, стараясь найти подтверждения своих слов и продолжил, - носить частички Красного Знамени на своих не мытых шеях?! Все напряженно тупили. Потому как по большому счету всем было насрать оставят нас или не оставят нас. Все хотели жрать и купаться. Директор еще немного прогнал, потом видимо устав, спросил мнение отряда. Из разноголосого мычания стало понятно что, дескать, хоть мы и полные пидарасы, но отряд за нас в ответе, потому что бля <<один за всех и все за одного>> и короче нас взяли на поруки. On that and parted. Прошло две недели. Мы продолжали тупить с Жеганом и развлекались как могли. Купаться нас не пускали, на дискач тоже. В наряды ставили на кухню говно какое-то чистить и мыть всякий шлак. В общем, на неинтересную работу. Зато следить за нами перестали. Все решили, что мы осознали низость своего поведения и типа раскаиваемся и плачем по ночам. Кто-то слышал даже, как Жеган всхлипывал. На самом деле он тогда не всхлипывал, а сморкался. Мы тогда всю ночь собирали сопли в пакет. Тупые овцы из соседней палаты за ночь до этого перемазали нас зубной пастой это такое пионерское развлечение, считается охуенно весело измазать пионера пастой. Нам это не показалось веселым и мы решили в отместку измазать их соплями и насцать в ботинки. Но это все семечки. Наша главная мечта была теперь отомстить суке директору. Причем не просто насрать ему в компот или стекло в кабинете разбить, а отомстить по-настоящему чтобы блять весь этот ебанный лагерь охуел. А настоящая месть, как известно, требует серьезного подхода и сильной выдержки. Потому мы решили не распылять силы, не палиться зазря и полностью сосредоточились на директоре. Кстати, это спасло тупых пионерок мы не стали их мазать соплями, а только двум самым ебнутым кобылам надрочили на ебальники. Только эти дуры так и не поняли чем это у них ебла с утра измазаны были. Решили что зубной пастой. Одним словом - дуры конченные, стоило ради этого дрочить полночи. Итак, мы решили отомстить. Для начала установили слежку за директором. Когда приходит, куда уходит, че делает и все такое прочее. Как два ловких сыщика мы целыми днями сидели в кустах, наблюдая за маршрутами директора. И вот, проклюнулось интересное явление каждый день этот пидорас заходил в подсобное помещение продовольственного склада. Заходил ненадолго всего на минуту, а потом довольный пиздовал дальше. В подсобке этой трудилась баба Нюра старая корова, помощница повара. Она там целыми днями сидела и че-то там колдовала над хавчиком. - Че он там у нее делает? спросил меня Жеган. - I do not know. Не ебет же он ее. Небось, хавчик в одинаре точит. - На хуя ему в сарае хавчик точить? Может, он че-то ныкает там? Мы удвоили наши наблюдения за подсобкой. Однажды, нам удалось подобраться близко к окну в тот момент, когда директор только зашел туда. Жеган подсадил меня и я, прижимаясь ухом к стеклу, вслушался. Раздался голос бабы Нюры: - Сергей Алексеевич, сегодня только до двенадцати. - Но ты ведь знаешь а впрочем, ладно.. че там дальше прогундел директор я не разобрал. Мы решили, что раз старуха сказала что сегодня только до двенадцати, а на ч асах, когда Алексеич заходил в подсобку было уже за час дня, значит, она имела ввиду полночь. - Хуя братан! Че надо этому пидору в полночь от старухи?! спросил Жеган. - I do not know. Сегодня посмотрим. Наверное, он реально че-то спиздить собрался. Мы его раскусим, и нам орден дадут. Ближе к двенадцати, мы ловко соскочили с кроватей, подложив под простыни покрывала и чемоданы как будто бы это мы и есть, и на цыпочках подкрались к подсобке. В ней горел свет. Мы затаились и принялись ждать. Через несколько минут на дорожке появился директор. Он торопливо шел, держа руки в карманах штанов и воровато озираясь (точно сука, спиздить народного хозяйства собрался!). Подойдя к подсобке, он едва слышно поскребся в дверь. Та открылась, и директор проскользнул внутрь. Дверь тотчас закрылась обратно. Минут двадцать мы сидели, напряженно вслушиваясь и пытаясь разобрать звуки, доносившееся из здания. Но стены были толстые, и ничего разобрать было невозможно. В окошко же заглядывать ссали при свете лампоч ки нас могли пропалить. Но спустя несколько минут свет вдруг погас, я мигом вскарабкался Жегану на плечи и осторожно заглянул в окошко. Ебаный в рот! Это ужас что я там увидел, а увидел я все хорошо в противоположное окно бил фонарь, освещая все помещение. Как мы раньше то оконце не приметили хуй его знает. Вот что я там увидел в дальнем углу большого помещения, заваленного всяким хламом, на картонных ящиках с наброшенными поверх одеялами, в раскоряку стояла баба Нюра и держала за рога козу. Директор наш стоял сзади бедного животного, и своим мелким кривым стручком обмотанным изолентой, долбил ее в очко! При каждом тычке баба Нюра глупо улыбалась и затыкала козе пасть, а Алексеевич деловито поправлял очки и продолжал долбление. Еще немного поглядев на это рвотное зрелище, я слез на землю и сказал Жегану что необходимо съебывать. - Ну че там, Вован?! спросил кореш, когда мы отбежали к сортиру. - Этот извращенец трахает козу. - Старуху?! - Да нет настоящую козу, с рогами которая. Я чуть не сблеванул. Мало того что он ее ебет так он еще член изолентой обернул. - Так вот куда вся изоляшка пропала. Ууу сука блять! А нас еще живодерами обозвал! Че будем делать? - Как чего мстить. Надо только решить как. В течение последующих нескольких дней мы продолжали следить за директором и за бабой Нюрой. Днем они пересекались только не минутку. По ночам же продолжали свои скотские оргии, причем кувыркались не только с козой, но и с курицей и со свинками и даже друг с другом. Во время наших наблюдений мы заметили, что баба Нюра не любит жаб. Точнее даже ненавидит. Как-то раз мы работали у нее в подсобке (спецом туда напросились, чтобы подготовить себе наблюдательный пост) и она, услыхав кваканье, как-то резко так напряглась. - Это что же лягушка? - Not. Это жаба квакает. - Жаба?! Я ненавижу жаб. Уберите это мерзкое животное, а то мне дурно сделается. Во бля дурная! До чего же все бабы тупые жаб боятся. Относя животное к пруду, Жегана вдруг осенило: - Вован, а давай во время ебли им жабу подкинем? - На хуя, - не понял я. - Как это на хуя? Старуха как увидит жабу обосрется от страха и побежит голой на улицу. А там мы еще жаб разбросаем. Она завизжит, сбежится народ и пропалит директора! - А если он в этот момент не ее, а козу будет драть? - Ну так еще лучше! Все увидят, кто на самом деле в лагере живодер. - Че-то как то все это стремно. А вдруг не завизжит? Или народ не сбежится? - Да не сцы завизжит, - Жеган так уверенно говорил, что я согласился. План мести был готов. Вся операция получила кодовое название <<ночь квакающих жаб>>. Для ее успешного осуществления мы два дня вокруг дальнего пруда отлавливали отборных жаб и ныкали их по трехлитровым банкам, взятых из подсобки. Чтобы твари не сдохли раньше времени, мы кормили их комарами. Комаров было до хуя всю смену идиоты из нашего отряда хуярили этих насекомых, складывая тушки в полиэтиленовые пакеты. Какой-то весельчак сказал им, что за килограмм убитых комаров дают кучу денег. Вот они и хлопали в ладоши целыми днями. Насобирав штук двести рептилий, в основном жаб, хотя были и лягушки мы решили что этого хватит. Точнее я так решил. Жеган же для очистки совести до вечера охотился за скользкими тварями. Ночью мы открыли наши банки и разбросали животных вокруг подсобки, чтобы бабка точно хоть одну увидела. Сами же пробрались внутрь местечко мы там себе до этого оборудовали. Оргия как раз только начиналась, баба Нюра ввела упирающуюся козу. Они погасили свет, опрокинули по стакашке самогона и принялись ебаться. Мы терпеливо ждали наиболее удобного случая чтобы начать операцию. И вот он наступил. В тот момент, когда Алексеич опять намотал себе на хуй изоляшку и принялся долбить козу, а старуха визгливо посмеиваясь держала животное за рога, Жеган метнул в них огромной жирной жабой. Жеган был отличный метатель: тварь упала аккурат на спину козе прямо перед еблом бабы Нюры. От удара, возмущенная жаба громко квакнула и уставилась на старуху. Та чутка повтыкала в изумлении на рептилию, а потом, распахнув свою немытую пасть, истошно закричала. Я и не знал что можно так громко орать - у нас перепонки чуть не полопались это пиздец просто как она заорала. Директор, коза и жаба онемели от ужаса и застыли как статуи. Потом жаба первой очухалась и попыталась свалить, но не успела баба Нюра размазала ее кулаком по козьей спине и, не переставая истошно орать, бросилась на улицу. Там она тут же подскользнулась на оч ередной жабе и ебнулась бошкой об землю. На этом крик прекратился и наступила тишина, прерываемая редким кваканием. Директор придя в себя, попробовал вынуть свой стручок из козы. Хуй там! От старухиного удара у рогатой скотины залипла пизда, и вдобавок отняло ноги. - Отдай мой хуй! орал он животному в ухо и пытался выдернуть себя из заклиневшего дупла. Еще немного повозившись, директор не нашел ничего лучше как подхватить умирающую козу и ломануться с ней на улицу. Но там он понятное дело налетел на старуху и ебнулся, подминая под себя несчастное животное. При падении он видимо сломал себе член, потому что тоже громко заорал, обзывая уже мертвую козу пидарасиной. К этому моменту весь лагерь, разбуженный адским ревом старухи, стекался к месту происшествия. Мы затаились с Жеганом, чувствуя скорую развязку. Наконец, на дорожке показались бежавшие к нам повара и хозобслуга их корпус был ближе всего к подсобке. Сзади уже маячили первые обсосы, прямо в трусах несясь и сгорая от любопытства. - Бля, Жеган, нас пропалят конкретно! - Не сцы Вован. Им щас не до нас будет. And for sure. Не добежав двадцати метров, чуваки из хозобслуги повалились, поскользнувшись на разбросанных жабах. Судя по истошным крикам сзади, обсосы тоже угодили в западню. В образовавшейся каше мы с Жеганом удачно выскользнули из подсобки и слились со своим отрядом, по типу только прибежали. Вскоре весь лагерь обступил подсобку, в охуевании уставившись на веселую панораму. Перед самой дверью в сарай прохлаждалась баба Нюра, на ней лежал постанывая голый директор с насаженной на член дохлой козой, а вокруг ползали сотни полу раздавленных жаб и лягушек. Кстати, при виде последних многие из баб подняли поросячий визг. Наконец приехала вызванная кем-то <<скорая>> и ментовка. Всех разогнали по отрядам, а тела извращенцев погрузили в машину. Через три дня лагерь в срочном порядке закрыли. Мы с Жеганом довольные вернулись домой. - Ну чего, как отдохнули сынки? спросил нас встречающий папаня. - Fine. Только скучновато там в этом лагере. И директор живодером оказался. - Yeah. Мне все рассказали ужас какой. Вы то не проказничали там? Не курили? - Not. It's all right. Мы с Жеганом самолетики клеили и на дискотеки ходили. Больше я в пионерских лагерях и не бывал. Ну его на хуй такую пионерию. В деревне четче и веселей. И скотину некто не ебет между прочим. А месть, что и говорить, грамотная получилась!